Христианская   библиотека 
Главная Именной указатель Систематический указатель Хронологический указатель Книги в архивах
 

А. П. Лопухин

Промысл Божий в истории человечества

Введение

Среди вечных вопросов человеческой мысли есть один предмет, который, по нашему мнению, более всего нуждается, если не в новом исследовании (да для него, конечно, и не могут считаться достаточными рамки публичной речи пред смешанным собранием), то по крайней мере в новом освежении его в сознании. Это именно вопрос о Промысле Божием в истории. Вопрос этот много раз разрабатывался в исторической науке и имеет целую литературу, в которой значатся знаменитые имена, служащие центрами целых исторических школ, так что задаваться целью сказать что-либо новое по этому предмету значило бы предпринимать слишком рискованное дело, и оно нисколько не входит в нашу задачу; но мы полагаем, что освежить этот вопрос в сознании в настоящее время более необходимо и полезно, чем когда-либо. Эта задача вызывается самою насущною потребностью времени. Все, у кого только сохранилась достаточная чуткость в наблюдении знамений времени, способность подслушивать таинственное биение пульса исторической жизни человечества, не могут не признать, что к концу доживаемого нами века начинает совершаться глубокознаменательный и высокоинтересный процесс, долженствующий очевидно выработать то, что должно сделаться отличительной чертой этого века в отличие от всех других. В литературе уже не раз делалась попытка отыскать эту отличительную черту нашего века и перебрано не мало кличек, которые однако же оказались или недостаточно меткими, или недостаточно полными. И эта неудача объясняется просто тем, что наш век слишком сложен в своем течении, слишком много разнообразных наслоений представляет собою, чтобы можно было подвести их под одно всеобъемлющее начало.

В самом деле, едва ли есть такое миросозерцание, которое так или иначе не выдвигалось бы в течение доживаемого века и не выступало с гордой претензией сказать последнее слово в ответ на роковой вопрос о смысле и цели бытия. Начав с мистического пиетизма, составлявшего сильную реакцию против прошловекового рационализма, он перешел к идеализму, который в лице Гегеля хотел все бытие низвести на чистую идею, изглаживая всякую противоположность между идеей и действительностью, духом и материей, Творцом и творением. Но этот всепоглощающий идеализм скоро оказался слишком не соответствующим реальным запросам мысли и жизни и потому должен был уступить место иному миросозерцанию, которое, можно сказать, более всех других наложило свою печать на физиономию нашего века, именно материалистическому. Было время, когда материализм грозил сделаться основным символом веры цивилизованного мира и, найдя себе временного союзника в естествознании, получившем в наш век небывалое развитие, решительно выступал в качестве последнего выразителя всех чаяний человеческого духа. Потворствуя чувственной стороне человеческой природы и будучи доступен самому непосредственному мышлению, материализм широкой волной пробежал по духовной жизни Европы, захватывая и такие области ее, которые обыкновенно стоят в стороне от умственных движений, — в простые, народные массы. Под его именно влиянием в народных массах новейшего времени более всего подорваны были высшие идеальные стремления и в жизни водворилось господство самых грубых интересов, заставлявшее всех лучших людей серьезно опасаться за будущее. Это господство материализма продолжается и доселе, хотя уже скорее в его практических результатах, чем в теории. Как теория, он заметно начинает терять свое обаяние и все более обнаруживает свою несостоятельность в удовлетворении высших запросов разума и жизни. Еще так недавно под его влиянием отрицалось все таинственное и сверхъестественное, что даже становится невероятным, до какой степени теперь везде замечается жажда таинственности. Современный культурный человек с какою-то болезненною чуткостью прислушивается к странным голосам в мрачных сеансах спиритизма, благоговейно внимает таинственным постукиваниям и движениям бездушного стола, увлекается загадочным фокусом отгадывания чужих мыслей, и даже люди положительной науки не прочь верить в возможность неведомого четвертого измерения [1]. Не удовлетворяя запросов разума, материализм затем перестал удовлетворять и запросы жизни. Чувственная сторона человека оказалась не единственною, которая нуждается в удовлетворении. Даже при полном удовлетворении всех потребностей этой чувственной стороны оказалось, что в человеке есть еще существо, которое тем более голодает, чем более утучняется тело, и так как сразу признать права этого внутреннего существа было бы слишком крутым переходом от полного его отрицания, то по необходимости пришлось пережить еще одну стадию, которая также накладывает свой особый отпечаток на ту же испещренную уже физиономию нашего века. Эта стадия есть пессимизм, который даже как теория получил в последнее время весьма широкое распространение и глашатаи которого — Шопенгауэр и Гартман — самые популярные философы нашего времени. Если бы пессимизм в состоянии был удержать за собою господство над умами нашего времени, то это было бы самым ярким доказательством полной несостоятельности тех начал, которыми жил наш век, — это было бы самое печальное банкротство — наподобие того, которое уже не раз повторялось в истории, и именно в конце крупных исторических эпох, приходивших после блестящего расцвета культуры к безотрадному сознанию полной несостоятельности самых основ ее. Но — это очевидная невозможность, и пока человечество окончательно не истощило своих жизненных сил, оно никогда не может удовлетвориться пессимизмом, как всеобъемлющим миросозерцанием, и самое широкое распространение его послужит лишь переходной ступенью к другому, более отрадному миросозерцанию, которое в состоянии удовлетворить никогда не умирающие в человеке высшие духовно-нравственные потребности и чаяния. И едва ли можно отрицать, что поворот в этом отношении уже явственно совершается: прежние кумиры, еще недавно пользовавшиеся почти всеобщим поклонением, низвергаются, представители материализма и пессимизма отодвигаются на задний план, а на место их выдвигаются представители другого религиозно-нравственного миросозерцания, произведения которых пользуются чрезвычайно широкою распространенностью. Достаточно в этом отношении указать на знаменитые в своем роде сочинения и беседы Друммонда[2], которые облетели весь мир и, по нашему мнению, составляют поразительное доказательство того, насколько назрела в современном культурном человечестве потребность освободиться от ига грубого материализма и пессимизма и найти удовлетворение своей жаждущей душе в началах иного, более возвышенного миросозерцания. Вместе с поворотом в принципе явно замечается поворот и в частностях. Если еще недавно под влиянием известной теории человек с каким-то злорадством развенчивал себя в качестве высшего представителя духовной жизни на земле и низводил на один уровень со всем остальным животным миром и главным образом со своими ближайшими предками — из породы четвероруких, то теперь замечается как раз обратное движение: развенчанный человек вновь восстановляется в свои права и вновь выдвигаются на первый план те великие представители человечества, в которых выразилась с наибольшею силою идея богоподобия человека. И это стремление с особенною силою сказывается в том поразительном факте, что в переживаемое нами время пробудилась особенная жажда к ближайшему изучению Того, Который был и есть совершенный Бог и совершенный человек, чем только и можно объяснить тот небывалый успех, которым пользуются в наше время жизнеописания Христа[3].

Но эти симптомы составляют лишь начало благотворной реакции, и для полного восстановления нормальной жизни остается сделать еще весьма много. Под влиянием пережитой смены нескольких разнородных мировоззрений в человеке нашего века остался целый ряд осадков, которые подорвали цельность его существа, произвели в нем крайний разлад и затемнили в его сознании самые простые истины. Отсюда стали возможными такие странные явления, что в лицах, которые можно считать типическими представителями нашего века, даже при добром желании их осмыслить для себя и для других жизнь человечества, обнаруживается кaкoe-тo чудовищное недомыслие в понимании самых основных истин, которые дотоле считались не выходящими за пределы элементарного катехизического знания[4]. И нужно сказать, что этот разлад присущ не отдельным только лицам, а и всему современному культурному человечеству. Оно все проникнуто такими странными противоречиями, которые явно показывают, насколько потрясены в нем самые основы разумного, логически стройного воззрения на мир и его жизнь. В самом деле достаточно отметить несколько самых осязательных фактов, чтобы убедиться в этом. Несомненно высшим предметом честолюбия нашего века было стремление обосновать на чисто естественных началах гуманизм или человечность с ее лучшими проявлениями, и в умах передовых глашатаев этого естественного гуманизма уже ясно рисовался идеал вечного мира между людьми и целыми народами, так что известный историк цивилизации в Англии (Бокль) с этой точки зрения мог смело объявлять бывшую при нем (крымскую) войну последним остатком отживавшего варварства. И однако же в странном противоречии с этим идеалом стоит тот несомненный факт, что едва ли еще в каком веке проливалось столько человеческой крови и погибало от насильственных переворотов столько человеческих жизней, как именно в наш век, и вместо того, чтобы при помощи гуманных начал водворить мир на земле и благоволение в человеках, наш культурный век закончил водворением страшного милитаризма, который поглощает лучшие силы народов и призывает на служение себе высшую изобретательность с целью усиления и без того адской разрушительности своего оружия. Для социально-экономической жизни культурный прогресс, при помощи множества чрезвычайно важных открытий, давших возможность пользоваться такими великими силами, как пар и электричество, мог обещать осуществление небывалого благосостояния и освобождения народных масс от тяжкого, непосильного труда; а в действительности этот прогресс привел лишь к еще большей противоположности между высшими и низшими классами в народах и содействовал лишь тому, что блага культуры сосредоточиваются все в более ограниченном круге, за пределами которого все более усиливается нужда, доходящая в главнейших центрах цивилизации до ужасающей бедственности, пред которою невольно останавливаешься в крайнем недоумении, а питаемая этою бедственностью демократия смело делает вызов самой цивилизации, отрицая ее как несостоятельную в самой своей основе. Уровень общего образования в наш век поднялся весьма высоко, и современный культурный человек обладает массой таких знаний, о которых и не подозревали наши еще не особенно далекие предшественники; а между тем рядом с этим высоким просвещением уживается самое вопиющее нравственное убожество и в нpaвственно-общественной жизни постоянно проявляется такое одичание, которое трудно было бы и предполагать, если бы его не подтверждала наличная действительность. Наконец, чтобы не удлинять этой параллели противоречий, укажем еще на то, что удобства жизни, благодаря успехам цивилизации, несомненно чрезвычайно увеличились, и современный человек имеет возможность пользоваться множеством самых изысканных наслаждений; и однако же в разительном противоречии с этим выступает тот факт, что истинная жизнерадостность нисколько не возвысилась, а напротив ослабела, и с каждым годом все более возрастающее количество самоубийств ясно показывает, что все успехи цивилизации не только не могли превратить землю из юдоли плача в рай сладости, а напротив еще более усилили скорбность земного бытия, количество труждающихся и обремененных возросло до чудовищной степени, и все они, отчаявшись в возможности получить облегчение себе от цивилизации и не имея уже в себе достаточного дерзновения для того, чтобы питать веру в возможность высшего избавления, с мрачным отчаянием воспринимают страшную проповедь пессимизма, гласящего, что небытие лучше бытия и что самый мир есть нечто такое, чего не должно бы быть совсем.

И вот в виду таких и множества других противоречий, выступающих тем сильнее и резче, чем больше цивилизация стремилась сгладить их, у массы современного человечества решительно теряется нить разумного понимания явлений наличной и исторической жизни, и в виду явного несоответствия результатов с стремлениями невольно нарождается вопрос: не есть ли весь этот калейдоскоп противоречивых явлений игра неразумных случайностей? Не есть ли вся история человечества бесконечный ряд подобных же случайностей, в которых отдельные люди и целые народы, являясь на земле, мятутся на ней без всякого смысла и цели, к чему-то стремятся, никогда не достигая желаемого, борются, страдают, напрягают все свои усилия создать что-то такое, что однако же от какой-нибудь глупой случайности сразу рушится, и сходят с исторической сцены, оставляя по себе лишь смутные воспоминания? — К ряду отмеченных противоречий нашего века, несомненно принадлежит и то, что не смотря на все успехи научного знания в наше время, стремящегося все явления подвести под общие определенные законы, в массе современного человечества явно преобладает взгляд на историю именно как на сцепление случайностей, и потому-то повсюду замечается крайняя растерянность пред лицом тех или других политических или социальных явлений, которые всех поражают своею неожиданностью и как бы беспричинностью и приводят в смущение даже тех, кто с напускною научною серьезностью во всем хотят видеть господство неумолимой необходимости, действующей по неизменным общим законам [5]. Но такой взгляд, ставящий историческую жизнь человечества под господство случайностей или же необходимости (которая, как не имеющая пред собой определенной цели, есть такая же случайность, как и всякое беспричинное явление), делающий из человека во всех формах его жизни игрушку каких-то слепых бесцельных сил, отнюдь не имеет в себе ничего такого, что вселяло бы в человека веру в возможность достижения лучшего будущего, поддерживало бы в нем бодрость при перенесении всяких невзгод и бедствий, и напротив способно лишь отнимать всякую энергию и притуплять всякую нравственную самодеятельность, водворяя полное равнодушие к счастью и несчастью, к добру и ко злу. А такое настроение равносильно отрицанию всякого прогресса, и если бы этому воззрению удалось восторжествовать над всеми другими, то этим произнесен был бы смертный приговор над всей новейшей цивилизацией и над всей будущностью человечества. Но как в отношении крайних выводов пессимизма, так и в отношении этого безотрадного воззрения на историю нужно сказать, что оно находит себе непримиримого противника в нравственном самосознании человечества, инстинктивно чувствующего, что его историческая жизнь не может не заключать в себе какого-нибудь смысла, что она не есть игрушка случайностей или слепой необходимости, а напротив движется в определенном направлении и стремится к определенной цели, которая при известных условиях может быть достижимою. И это сознание нашло себе деятельную поддержку в том общем повороте к религиозному миросозерцанию, который отмечен выше, и у многих начинает все более проясняться взгляд на смысл исторических судеб, или по крайней мере

является живая потребность уяснить их себе с высшей точки зрения нравственного мироправления, — единственной точки зрения, которая способна удовлетворить человека, как нравственно свободное, самосознающее, разумное существо [6]. И на нас лежит священная обязанность по мере своих сил удовлетворять этой потребности, и если не самим выступать путеводителями общественной мысли (что было бы задачей слишком великой и смелой), то по крайней мере указывать на те светочи, которые уже раньше разгоняли тьму человеческого недомыслия в отношении исторических судеб мира, направляя мысль к истинному разумению их и выводя своих современников на путь ясного понимания величественного плана божественного домостроительства в судьбах человечества.

Среди многих светочей, так или иначе озарявших своим гением план всемирно-исторического движения, выдаются особенно два, которые, выступая в две различные, отдаленные между собою эпохи, но такие, из которых каждая в своем роде имела значение поворотного пункта в истории и потому способна была производить необычайное смущение в умах, — с гениальною проницательностью указали те именно начала, при помощи которых мысль только и может уяснять себе сложный ход всемирной истории и в самых его по-видимому случайных, разрозненных и противоречивых явлениях улавливать непрерывную нить стройного, целесообразного развития. Мы разумеем бл. Августина и Боссюэта. Творения этих знаменитых мужей доселе составляют богатейший источник христианско-философской мысли, и к ним не раз уже обращались многие из новейших мыслителей, чтобы почерпать в них озарение для своей мысли в периоды ее потемнения и подкрепление для своего нравственного существа в случае его ослабления под влиянием неблагоприятных условий современности. И особенно благотворно изучение их в такое время, как наше, когда все старое подверглось беспощадной критике, а нового еще ничего не создано и общественное сознание тщетно ищет более или менее устойчивых начал. Сами эти великие мужи жили как раз в подобные же эпохи, и особенно бл. Августин, на глазах которого совершилось страшное крушение всемирного могущества Рима, — крушение, которое произвело необычайное смятение в народах, так как с упадком Рима падал весь древний мир и нарождался при невообразимых муках мир новый, еще ничего определенного не обещавший и только возбуждавший смутные опасения и слабые надежды. Только величайший гений мог разобраться в смятениях такой эпохи, и таким гением именно и явился бл. Августин, который в своем великом творении «О граде Божием» дал своим современникам не только успокоительное разъяснение пережитых ими исторических переворотов, но и общие начала для разумения путей домостроительства Божия в истории [7]. Поэтому нельзя не радоваться, что в наше время опять пробудился живейший интерес к изучению этого великого представителя христианской мысли, и не только на западе, но и у нас, причем этот интерес не ограничивается узкими пределами ученых кружков, а захватывает и широкие круги вообще образованного общества, для которого явились новые переводы творений бл. Августина, сопровождаемые целым рядом научных и популярных исследований и изложений [8].

Что касается Боссюэта, то и он также стоял на глубоко важном рубеже, отделявшем средневековый период от новейшего, когда также великий исторический переворот, совершенный реформацией, производил крайнее смятение в умах и заставлял их искать более устойчивых начал в истории. Эти начала и указал Боссюэт в своем знаменитом «Рассуждении о всемирной истории» [9], где он, имея для себя великого руководителя в бл. Августине, сделал блестящее применение тех же начал к потребностям своего времени, — тем самым показывая, что эти начала по своей сущности имеют всеобщее значение, и как бы ни разнообразились времена, какие бы ни наступали в истории перевороты, мысль всегда может находить в этих началах достаточное для себя успокоение и удовлетворение пред запросами удручающей своими превратностями действительности. Вот почему и мы в свою очередь обратились к изучению этих двух великих представителей христианской исторической мысли, и в настоящем очерке предлагаем результаты этого изучения, хотя не столько по букве, сколько по духу их, в силу известного изречения: буква убивает, дух животворит. С этой точки зрения мы и попытаемся представить несколько данных, способных уяснить ту схему, которою определяется сущность исторического процесса по воззрению величайших гениев христианского исторического миросозерцания.

 

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:

[1]. Ср. наше публичное чтение: «Заокеанский запад в религиозно-нравственном отношении», чтение первое, стр. 1.

[2]. Мы разумеем его Supernatural law in the natural world, разошедшееся в безчисленных изданиях на многих языках (несколько статей из него было напечатано нами в журнале «Странникъ» за 1889 год под заглавием: «Единство законов бытия»), а также и его беседы на разные религиозно-нравственные темы (The Greatest thing in the world, Pax vobiscum и др.), разошедшиеся также в сотнях тысяч экземпляров на разных европейских языках (вышли и на русском, Москва, 1892 г.).

[3]. Между многими другими жизнеописаниями Христа особенно широкое распространение получили известные сочинения Фаррара «Жизнь Иисуса Христа», Дидона «Иисус Христос», переведенные почти на все европейские языки, в том числе и на русский.

[4]. Мы разумеем религиозно-философские сочинения графа Л. Толстого: «В чем моя вера», «Крейцерова соната» и др.

[5]. Опасным распространением подобных воззрений в обществе в Германии вызвано между прочем появление сочинения профессора Кнейзеля «Die Weltgeschichte ein Zufall?» (Berlin, 1891), в которм выдвигается и доказывается идея разумной целесообразности в истории.

[6]. Доказательством глубокой потребности, чувствуемой в настоящее время в уяснении себе мировой жизни как нравственного мироправления, может служить большой успех таких сочинений, как McCosh, Method of Divine government, которое вышло в 1887 году 13-м изданием. Такой же смысл имеет и тот факт, что религиозное общество в Гааге назначило недавно премию за лучшее сочинение на тему о «Нравственном мироправлении» с целью его научно-философского оправдания.

[7]. Поводом к составлению «De Civitate Dei» послужил разгром Рима Аларихом в 410 г., и задачей бл. Августина было опровергнуть нарекания язычников, что всеми бедствиями, которые приходилось испытывать Римской империи в это время, она обязана-де была христианам, из-за гнева на которых боги, создавшие величие Рима, отняли у него свое покровительство. Вследствие этого творение имеет по преимущественно апологетический характер. Его XXII книги по частям являлись в 413-426 годах. В издании Миня оно составляет XLI том Латинской серии.

[8]. Из новых переводов на первом плане, конечно, нужно поставить русский перевод, сделанный при Киевской Духовной академии, в 4 выпусках с 1880 по 1887 год. Затем можно указать еще прекрасный во всех отношениях новый перевод Додса (в 2 томах, Эдинбург 1888 года). Из многих исследований и статей можно указать в русской литературе известное сочинение проф. Красина «Творение бл. Августина De Civ. Dei как апология христианства в его борьбе с язычеством», Казань, 1873 г.; две статьи иеромон. Григория в журнале «Вера и Разум» под заглавием: «Сочинение бл. Августина о Граде Божием, как опыт Христианской философии истории» (№№ 15 и 17 за 1891 г.) и несколько статей князя Трубецкого в журнале «Вопросы Философии и Психологии» (статьи эти вошли в его сочинение, вышедшее под заглавием: «Религиозно-общественный идеал западного христианства в V веке. Ч. I. Миросозерцание блаж. Августина», Москва, 1892 г.); в иностранной: Reinkens, Geschichtsphilosophie des h. Augustinus, 1860; G. Seyrich, Die Geschichtsphilosophie Augustinus, Chemnitz, 1891; лекция приват-доцента Лаухерта в Deutscher Merkur, 1892 г. № 5 и сл.; ряд статей Boissier в Revue des Deux Mondes за 1890 год, вошедших в его сочинение Fin de Paganisme (2-е издание 1894 г. Paris) и др.

[9]. Мы имели перед собою полное собрание творений Боссюэта париж. изд. Didot, 1858; Discours sur l?histoire universelle, помещ. в 1 томе.


 «Мои конспекты: История церкви, патрология, богословие...»