Христианская   библиотека 
Главная Именной указатель Систематический указатель Хронологический указатель Книги в архивах
 

А. П. Лопухин

Промысл Божий в истории человечества

Глава IV

План всемирно-исторического процесса

Указанным порядком отношений, в которых стоят отдельные личности, народы и все человечество между собою и к Промыслу, определяется план всемирно-исторического развития во всех его подробностях. Этот план есть именно стройная цепь взаимосоподчиняющихся целей, вполне проявляющих премудрость и благость Божию в истории. Все в этом плане предустановлено так, что бесконечно разнообразные части его, по-видимому даже идущие против основной идеи плана, в действительности содействуют его гармонии и чудесному осуществлению его в целом. Конечно, вполне постигнуть этот дивный план во всей его полноте при теперешней ограниченности нашего знания невозможно, и безумно заявлять притязание на это, когда наш разум не может постигнуть вполне даже мира физического, при изучении которого он постоянно наталкивается на непостижимые тайны бытия, между которыми первое место занимают такие основные предметы, как материя и сила. Если и здесь разум должен ощупью ходить среди тайн, окружающих его на каждом шагу, то тем более это естественно в мире истории, где действуют не одни только законы необходимости, но где ум встречается с таинственнейшими из тайн бытия, каковыми несомненно являются действия личных существ, свободно действующих в мире необходимости. Но тем не менее, даже при всей ограниченности нашего знания, план всeмирнo-исторического развития с достаточностью определяется для того, чтобы в нем усмотреть указанную выше гармонию отношений между проявлениями свободы и необходимости, примиряющимися на общей идее Промысла.

Всемирная история представляет массу примеров, подтверждающих эту теорию взаимосоподчинения целей, как сущности исторического процесса. Мы часто видим в истории, как отдельные личности, ставя себе частные цели, употребляют на достижение их все свои усилия, думая, что они достигают их только для самих себя, чтобы пользоваться эгоистическим самоуслаждением даже во вред другим; и действительно достигают этих целей. Но когда последующий историк получает возможность взглянуть на тот же предмет с высоты протекших веков, то он, имея пред своими глазами более широкий исторический кругозор, видит, что сами эти личности несознательно действовали под влиянием внешних для них побуждений и, достигая своих целей, тем самым содействовали лишь достижению других целей, имеющих великое историческое значение для целого народа или человечества. В самом деле, возьмем уже приводившийся пример братьев Иосифа. Лично они одушевлены были одною целью — отделаться от своего брата Иосифа, любовь к которому со стороны их престарелого отца возбуждала в них неукротимую зависть. И они действительно достигли своей цели, когда продали бедного юношу измаильтянам, которые конечно в свою очередь стремились перепродать его подороже в другие руки. Цель тех и других была вполне достигнута: братья навсегда отделались ненавистного им брата, который, как и естественно было ожидать, навсегда потонет в море житейской пучины; в свою очередь измаильтяне выгодно перепродали купленного ими юношу на берегах Нила и, следовательно, тоже достигли своей цели; и ни те, ни другие не сознавали, что они достижением своих целей содействовали какой-то высшей цели, а, в частности, для братьев эта высшая цель была даже и нежелательна, если бы даже они и сознавали ее. Проявив крайнее бесчеловечие к своему брату, они более всего конечно желали, чтобы уже никогда не встречаться с ним, а тем менее в таких условиях, при которых они оказались бы в зависимости от него. А между тем все так именно и случилось. Продавая Иосифа измаильтянам, они несознательно исполняли высшую волю Промысла, который направлял свой избранный род в Египет, чтобы там он, воспитавшись в недрах самого цивилизованного народа в мире (притом без опасения слиться с ним, потому что египтяне сильно чуждались всех других народов как нечистых), мог возрасти в целый народ, чтобы затем занять свое всемирно-историческое положение в человечестве в качестве света для него. Конечно, Бог, как всемогущий распорядитель судеб лиц и народов, мог достигнуть этой цели и прямо, — повелел, например, Иакову переселиться в Египет. Но тогда всемогущество Божие действовало бы прямо подавляющим образом и исторический процесс был бы просто механическим. Между тем в действительности событие совершилось так, что в нем частные человеческие цели, достигаемые собственным самоопределением человека, привели к высшей цели совершенно свободно, и потому исторический процесс в данном случае получает характер нравственный. А такой только процесс и может быть назван вполне историческим, в отличие от процесса механического — в неодушевленном или одушевленном, но не разумном мире. Превосходство нравственного процесса над механическим заключается в том, что он именно представляет из себя систему воспитания. Ведь сущность и задача воспитания в том и состоит, чтобы, предоставляя человеку уклоняться от высшей цели, тем самым предоставлять ему возможность опытом познавать результаты своих действий, а в конце концов, приводя человека к определенной цели, давать ему полную возможность оценить свои предшествовавшие действия с высшей нравственной точки зрения и таким образом подвергнуть их беспристрастному суду и собственной совести, и истории. Можно себе представить, какой великий урок вынесли братья Иосифа из всех перипетий их встречи со своим некогда проданным братом, когда он явился пред ними в качестве великого властелина могущественной монархии, как громко говорила в них совесть, воспроизводя пред ними некогда содеянное ими злодеяние: не даром они и после опасались, как бы Иосиф не вздумал отомстить им (Быт. L, 15) за причиненное ему некогда зло. Но Иосиф в своем ответе им торжественно выразил принцип исторического процесса с высшей провиденциальной точки зрения, когда сказал им: «Не бойтесь; ибо я боюсь Бога. Вот, вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это зло в добро, чтобы сделать то, что теперь есть: сохранить жизнь великому числу людей« (ст. 19, 20). Последнее выражение имеет, особенно знаменательный смысл: продавая Иосифа, братья тем самым совершали нечто в роде убиения его — по крайней мере для себя и отца; а между тем это бескровное убийство в конце концов привело к тому, что чрез него спасена была жизнь не только самих братьев во время голода, но и жизнь целого народа в Египте — во время знаменитого семилетнего голода.

Конечно, чтобы мог быть достигнут этот великий результат, должен был совершиться целый ряд промежуточных событий, которые с известной точки зрения кажутся совершенно случайными. В самом деле, может показаться случайным, что когда братья раздумывали, как им отделаться от Иосифа, на горизонте показался караван измаильских купцов, который и навели братьев на мысль воспользоваться этим случаем. Случайно, по-видимому, измаильтяне продали Иосифа придворному сановнику Потифару, в доме которого ему пришлось встретиться с сомнительной нравственности госпожой, которая притом после известной неудачи в достижении своей цели оклеветала невинного юношу и, конечно, с бессердечною злобою обманувшейся в своих низких расчетах женщины настояла на том, чтобы Потифар подверг его беспощадному наказанию, лишив свободы чрез заключение в тюрьму. Все это, по-видимому, случайно, и с простой человеческой точки зрения. Тут нет ничего провиденциального. Но, как говорит Боссюэт, то, что в наших глазах есть случай, в действительности есть преднамерение высшего Разума [1]. И действительно, если мы возьмем этот факт во всем его объеме, то увидим, как все эти случайности составили из себя поразительную цепь фактов, необходимо приведших к той конечной цели, которая имелась в виду. Ведь не покажись в этот самый день измаильский караван, озлобление братьев могло бы привести и прямо к убийству Иосифа. Затем продай измаильтяне Иосифа не Потифару, а какому-нибудь заурядному египтянину; весь последующий ряд событий не совершился бы: Иосиф не встретился бы со сластолюбивой госпожой, не ввергнут был бы в привилегированную темницу, не встретился бы там с подвергшимися немилости сановниками фараона, не истолковал бы им снов, о нем не доведено было бы до сведения фараона, он не сделался бы министром Египта, не сделал бы хлебных запасов во время урожаев и погиб бы сам во время наступившего голода, а вместе с ним погибли бы его братья, его престарелый отец и масса египетского народа. Если же все это случилось как раз наоборот, то все эти случайности ясно свидетельствуют, что в основе их действовала высшая Разумная сила, сумевшая примирить то, что на простой взгляд кажется случаем, с тем, что даже и на простой взгляд уже оказывается разумною необходимостью. И эта сила конечно есть не что иное, как промыслительная воля Божия, все направившая к предопределенной цели таким путем, который нисколько не затрагивал личного самоопределения действовавших в этом сложном событии людей. Утверждать после этого, что здесь совершилась простая игра случайностей (как должна утверждать всякая теория, не признающая идеи Промысла), значило бы утверждать, что из случайно взятой и брошенной на воздух глины может когда-нибудь «случайно» образоваться какое-нибудь художественное скульптурное произведение.

При посредстве совершенно такого же ряда случайностей состоялось и освобождение выросшего на берегах Нила избранного народа от рабства египетского. В самом деле, народ, который предназначался быть носителем великой истины искупления для распространения ее в человечестве видимо погибал в Египте: жестокий деспотизм фараонов изобретал все новые и новые тягости, чтобы подорвать силы молодого народа, сокрушить его жизненность и превратить в своего вечного дарового раба. Издан был даже кровожадный закон об умерщвлении всех новорожденных мальчиков, и конечно только безнадежное отчаяние Амрама и Иохаведы подсказало им мысль, - положить своего новорожденного мальчика-сына в корзинку и спустить ее в реку в чащу папирусного камыша, — чтобы он, если уже погибать ему, лучше погиб неведомою для них смертью, чем быть убитым на глазах своих родителей. И, конечно, этот бедный мальчик мог погибнуть от многих смертей: он мог быть залит водой, зaдохнуться в пеленках, мог быт наконец пожран первым, случившимся поблизости крокодилом; но ничего этого не случилось, а случилось то, что бедный мальчик найден был царскою дочерью, которая сжалилась над ним, усыновила его и дала ему блистательное образование, «посвятив его во всю мудрость египетскую» (Деян. VII, 22). А так как этот мальчик был не кто иной, как Моисей, великий освободитель и законодатель народа, которому для совершения своего великого дела нужно было лично сталкиваться с фараоном и вести борьбу с ученейшими жрецами и мудрецами Египта, то весь этот ряд случайностей ясно обнаруживает лежащую в их основе разумную волю, направлявшую все к определенной разумной цели. Эта разумность воли особенно ясно обнаруживается еще в том, что чудесное совпадение этих случайностей произошло не в жизни кого-либо другого, а именно Моисея. И другие родители наверно прибегали ко всевозможным способам для спасения жизни своих новорожденных малюток, но ни один из них не был усыновлен дочерью фараона; да если бы даже кто-нибудь из них и был усыновлен или вообще каким-нибудь образом принят при дворе, то все-таки, не обладая несокрушимою самобытностью гениальной натуры Моисея, он легко превратился бы в честолюбивого царедворца, для которого личные интересы были бы выше всего на свете, стал бы стыдиться своего происхождения от жалкого и презираемого всеми народа, вполне отрекся бы от него и, конечно, из него вышел бы придворный льстец или великосветский нуль, а не великий избавитель народа и мудрейший законодатель в мире. Если и здесь действовал простой случай, а не премудрый Разум, умеющий из случайного калейдоскопа фактов создавать стройный план миpoправления, — предполагать это, значит предполагать, что от случайного титанического сотрясения гранитных гор может случайно образоваться Исаакиевский собор…

Мы берем эти примеры из Библейской истории, потому что эта история ярче изображает пути Промысла Божия в судьбах человека, чем история всякого другого народа. Но параллельные факты можно указать и из истории других народов. При этом прежде всего нужно заметить, что действие Промысла отнюдь не ограничивается только избранным народом. Оно простирается и на всё человечество, хотя и не в одинаковой степени. Как солнце, освещая всю землю, однако же на одни страны изливает всю свою согревающую и озаряющую силу, а другим предоставляет пользоваться только отражением слабых и косвенных лучей, так и Промысел Божий распространяет свое руководящее действие не одинаково, а по мере того, насколько известный народ стоит ближе к центру духовной истины, к солнцу религиозной правды, не оставляя однако же без высшей помощи в деле достижения высшего блага ни один народ в истории человечества. Здравая богословская мысль никогда не отрицала того положения, что и языческие народы, отпавшие от истинного Бога и служившие в своей слепоте идолам, не были окончательно оставлены Богом, и Промысел вел также и их, хотя и иными путями, путями заблуждения к общей цели человечества. Различие между ними и избранным народом состояло лишь в том, что языческие народы, как самовольно отпавшие от Бога, были более предоставлены самим себе, чтобы до конца обнаружить то, к чему может привести богоотступничество, чтобы до дна испить горькую чашу своих греховных страстей, опытом познать всю беспомощность человека в состоянии его богооставленности, и вследствие этого сознательно и с чувством глубокого нравственного раскаяния опять придти к исканию собственным разумом того Бога, который некогда был отвергнут им. И вся история древнего языческого мира представляет поразительное доказательство этого. Отличительная особенность этого мира заключалась именно в том, что это был мир чисто человеческого развития. Он состоял из народов, которые отвергли веру в истинного Бога, в своей гордости порешили жить без Бога, полагая, что собственных человеческих сил вполне достаточно для осуществления целей земной жизни. Так как вследствие этого им приходилось полагаться только на самих себя и на свою самодеятельность, то отсюда среди них именно впервые началась культура — в смысле борьбы человека с природой и ее силами. Типическими представителями такого культурного поколения были Каин до потопа и Хам после Heгo. Как люди, отрешившиеся oт всех возвышенных идеалов жизни, они, а за ними и все происшедшие от них народы стали жить только для себя, для своих земных целей. Эгоизм личный или национальный сделался их богом, которому они и служили от всего сердца. Вся история древнеязыческого миpa представляет именно служение этому личному или национальному эгоизму. Мы постоянно видим, с какою настойчивостью древнеязыческие народы стремятся достигнуть своих земных целей, удовлетворить свои земные потребности, во всей полноте развить свои силы и достигнуть того, что они признавали своим национальным назначением. Египтяне с изумительною настойчивостью развивали свою чисто материальную культуру и не щадили миллионов жизней, чтобы создать те грандиозные памятники человеческого трудолюбия, кoтopыe под названием пирамид и доселе составляют предмет удивления народов. Ассирияне с тaкою же настойчивостью вели беспощадные войны, подчиняя себе силою оружия народы западной Азии. Финикияне всю силу своего национального гения употребляли на развитие торговли и из золота сделали того тельца, который был для них главным божеством. Греки, отличаясь от природы чувством красоты и даром умозрения, развивали этот свой идеал, с презрением относясь ко всем другим народам, как к варварам, недостойным названия людей. Римляне всю цель жизни видели в завоевании и на осуществление ее потратили весь свой национальный гений, не щадя никаких жертв. Каждый из них равно как и каждый из других не перечисленных народов всеми силами стремился к удовлетворению только своих национальных целей, полагая, что это удовлетворение и есть конечная цель их бытия. О том, чтобы каждый народ кроме своих национальных целей имел еще и миссию общечеловеческую, что каждый из них должен был работать и на все человечество, об этом древние народы не имели и понятия, и самая мысль была чужда им. Хотя у некоторых философов по временам и проглядывала идея братства народов, но она не имела никакого практического значения и фактически попиралась самими же философами [2].

Таким образом, вся история этих народов по самому ее характеру должна представлять лишь картину разрозненных целей, постоянно сталкивающихся между собою и взаимно подавляемых — в чисто эгоистических расчетах. Борьба за существование, самая беспощадная и часто ужасная, была главным движущим мотивом их жизни, и грубая сила торжествовала над всеми лучшими и возвышенными задачами ее. В виду этого основного мотива можно бы ожидать, что древний мир представит собою безотрадную картину взаимопожирания народов, и вся его история закончится взаимоистреблением, с разрушением всего того, что могли бы выработать более идеальные, но бессильные представители человечества. Но в действительности, эта история вовсе не представляет такого безотрадного хаоса. Напротив, мы видим, что хотя отдельные народы преследовали исключительно свои национальные интересы, однако в то же время каждый из них несознательно трудился и для другой, высшей цели. Какая-то высшая воля незримо направляла их так, что они, работая по своему сознанию только для себя и достигая только своих целей, в то же время работали для всего человечества и достигали его высшей идеальной задачи. Теперь уже не может подлежать серьезному оспариванию тот факт, что вся история древнего мирa представляла подготовление к христианству, и к этой именно цели несознательно направлялись усилия народов. Ассирияне, например, ведя свои кровожадные войны, конечно имели в виду только удовлетворение своей алчности и хищничества; но вместе с тем они же впервые силою оружия начали сближать и объединять между собою дотоле совершенно разрозненные народы, и в этом отношении уже работали в интересах человечества. Египтяне также вырабатывали материальную культуру и развивали свою мудрость конечно только для себя, вследствие чего даже всячески сторонились от всего окружающего миpa. Но эта культура однако сделалась общечеловеческим достоянием, так как окружающие народы из алчности или зависти стремились воспользоваться ее плодами, грозные воители грабили Египет и увозили с собою громадные массы сокровищ, которые ложились в основу материального развития их собственных стран. Финикияне вели торговлю из своих национальных интересов, а между тем, служа торговыми посредниками между отдаленными и отчужденными народами, они пролагали пути к единению между ними, сближали их между собою, возбуждали соревнование в производительности и содействовали общему умственному развитию. Какое громадное значение для общечеловеческой цели имели эти алчные и в общем крайне недобросовестные торгаши (такою именно худою славою они пользовались у всех древних народов), показывает тoт факт, что эти именно торгаши впервые выработали (из египетских или вавилонских знаков, это еще нерешенный в науке вопрос) алфавит, который лег в основу алфавитов всего цивилизованного мира. Сближение народов, начатое завоевателями и продолженное торгашами, нуждалось в более прочной основе, соответствующей более благородным стремлениям народов, и эта основа была выработана греками, которые, обладая высоким художественным чутьем и силою философского мышления, выработали выразительный, гармоничный и точный язык, способный выражать глубочайшее оттенки мысли и чувства, и создали глубочайшую философию, способную обнимать самые возвышенные истины. Свои умственные сокровища они вырабатывали только для себя, видя в них гордость и славу своего национального гения и считая другие народы неспособными к ним. Но этот национальный эгоизм разрушен был Александром Великим, который, опять руководясь чисто национальной задачей — отомстить персам, предпринял великий поход в Азию, и этот поход имел громадное значение для распространения эллинизма во всех его формах среди народов этого обширного материка. Греческий язык и греческая литература сделались модными во всем образованном мире и всякая мысль, воплощенная в греческую форму, могла быстро становиться достоянием всего образованного, читающего человечества по всему востоку. Оставался в стороне еще запад, но и он скоро введен был в общечеловеческую семью народов. Там явился и с чудесною быстротою развил необычайное могущество римский народ, — народ, который выше всего на свете ставил внешний правовой порядок. А в таком именно внешнем правовом порядке теперь более всего нуждался мир, который достиг высокой культуры, но не выработал общечеловеческого права и, поделенный на неравные политические группы, вел страшную самоистребительную войну. И вот римский орел, взмахнув своими могучими крылами, двинулся на завоевание мира, и чрез несколько столетий разбойничий притон на берегу Тибра разросся в мировую столицу. Все народы, как цивилизованного востока, так и варварского еще запада, склонились пред этим орлом и подчинились введенному им повсюду правовому порядку, в силу которого прекратились все взаимоистребительные войны и повсюду водворился мир. Введя в пределы своего завоевания Грецию, подчинив ее своему оружию, Рим, сам пленился ее культурой и таким образом приобщился к общечеловеческой культуре. И вот таким именно изложенным путем, древний мир пришел к тому, что он весь объединен был и духовно, и политически: все прежде разделявшие мир грани, служившие препятствием к взаимообщению народов, теперь были устранены; всякоe слово на греческом языке могло разноситься по всему миру и всякий проповедник, пользуясь правами римского гражданства, мог беспрепятственно разъезжать по всем странам, пользуясь при этом великолепными военными дорогами на суше и правильными рейсами кораблей на море. Ясное дело, что только сознательная воля могла из хаоса международных эгоистических отношений создать столько чудесные условия для распространения истины, и когда ложь собственно языческого миросозерцания была раскрыта философами, подорвавшими веру в богов и произведшими в народах духовную пустоту, которую они и жаждали заполнить истиной, — тогда-то именно в отдаленном уголке презираемой Иудеи родился Тот, Кто был истиной и светом миpy, и подготовленные народы с благоговением преклонились пред Ним.

Таким образом, мы видим, как чисто национальные, эгоистические цели отдельных языческих народов древности послужили в руках высшей воли средством приготовления древнего мира к христианству, как цели общечеловеческой. Для осуществления этой цели требовалось конечно множество всяких средств, и эти средства всегда оказывались в высшей степени целесообразными, даже в тех случаях, когда они, по-видимому, должны бы иметь как раз обратное значение. В самом деле, что, по-видимому, общего между войной, предпринимаемой из чисто национального чувства мщения, и объединением народов на почве общей высокоразвитой культуры? А между тем, такой именно результат имел поход греческого героя в глубь Азии — против персов. Римляне прежде всего конечно руководились в своей завоевательной деятельности жаждой властолюбия и алчностью, — мотивами, совсем непригодными для водворения мира на земле; а между тем их завоевания привели к объединению всех народов под одним правовым порядком, который действительно водворил мир на земле. Таких примеров можно бы указать множество, и они показывают, как высшая воля умеет обращать на достижение своей цели даже совершенно противоречащие ей средства. 3атем, в самом процесс этого громадного подготовительного труда встречаются моменты, когда вся судьба мира, так сказать, висела на волоске, и случись что-нибудь иначе, весь дальнейший ход истории мог бы, а по человеческому рассуждению, и должен бы получить совершенно иное направление. В самом деле — поход Александра великого в Азию имел решающее значение для торжества греческой культуры в мире; а между тем этого похода могло бы и не осуществиться, если бы не произошло одной ничтожной случайности, именно если бы в 337 году во время своего брачного пиршества Филипп Македонский не поскользнулся и не упал. Во время этого пиршества, как известно, Филипп, раздраженный на своего уже взрослого тогда сына Александра, бросился на него с обнаженным мечем и несомненно заколол бы его, — но от порывистого движения поскользнулся и упал, и этот случай спас жизнь величайшему герою в мире [3]. Но если эта ничтожнейшая случайность спасла для мира мира величайшего гения, бывшего столь необходимым для достижения великой мировой цели, то другая случайность преждевременно отняла его у истории. Это случайность была преждевременная смерть, скосившая его, как известно, в 32-летнем возрасте, когда он, только что закончив свое зaвoeвaниe миpa, стал строить план основания всемирной монархии. Смерть его нe раз оплакивалась и древними, и новыми историками, которые справедливо указывали нa этого ужасного врага, весьма часто своей косой сражающего людей в тот именно момент, когда они, достигнув цели своей жизни, думают воспользоваться плодами своих страшных усилий. Не умри Александр в столь раннем возрacте, он конечно закончил бы предпринятое им дело, основал бы могущественную монархию, которую в целости передал бы своему преемнику. Вся последующая история могла бы получить совершенно иное направление. Но смерть одним ударом, разрушила все возможности, — и если внимательно всмотреться в ход исторических событий, то это было во всех отношениях к лучшему для человечества. В самом деле, если бы Александр действительно основал всемирную монархию, то эта монархия, как состоящая, главным образом, из стран востока, по необходимости сделалась бы деспотическою — с ее обычным произволом и недостатком справедливости; даже если бы в ней восторжествовал греческий элемент, и в таком случае в ней во всей силе проявилась бы греческая неспособность к политической организации и началась бы бесконечная путаница политических страстей, интриг и соперничества между ее отдельными областями. Наконец, объединенный политически эллинизм по необходимости встретился бы с Римом, восток столкнулся бы с западом, и от этого столкновения двух великих завоевателей потряслись бы основы миpa и во время исполинской борьбы погибли бы многиe города и целые народы. Все эти бедствия были устранены одною случайностью — смертью Александра, и вследствие этого все случилось именно так, как и должно было случится по плану исторического движения: грандиозный план восточной всемирной монархии рушился, преемники Александра поделили между собой великую добычу гениального завоевателя, крайне ослабили себя, и чувствуя свое политическое и военное ничтожество, не задавались уже никакими завоевательными замыслами, а полагали свою честь в том, что и было несознательной, но главной задачей Александра, именно сделались страстными поклонниками и распространителями греческой культуры, которую и водворяли повсюду. Когда же они таким образом закончили дело эллинизма, то Рим мог без всякого труда, часто одним страхом своего имени ввести их в сферу своей вceмиpной монархии с ее правовым порядком, долженствовавшим водворить на земле человеческую справедливость, как подготовление к явлению правды божественной. — Наконец в этом был еще один великий момент, когда судьба миpa висела на волоске. Это было в 216 г., когда происходила борьба на жизнь и смерть между Римом и Каpфaгeном. Карфаген в лице своего военного гения Ганнибала видимо брал перевес, и Рим стоял на краю гибели. Сделай он еще один шаг, и Рим погиб бы, а вместе с ним погибла бы и вся римская цивилизация; с всемирно-исторического поприща сметен был бы народ-цивилизатор, водворивший по всей западной Европе начала своего права, которыми она в значительной степени живет и доселе; полудикие народы ее сделались бы рабами Карфагена, который внес бы в них разрушительный яд своей торговой эксплуатации, своей бесчестной политики и своего безнравственного, развращающего культа. Одним словом, вся судьба западного мира изменилась бы в корне. Но этого не случилось — и просто потому, что сами же карфагеняне, в своем непостижимом ослеплении, из-за своих партийных счетов не дали вовремя надлежащего подкрепления своему герою-победителю, и тем самым спасли великого западного цивилизатора, а себе вырыли историческую могилу. Поистине, можно сказать с Боссюэтом, что «Бог с высоты небес держит в своих руках бразды всех царств», и когда Он хочет ниспровергнуть царство, тo ослепляет мудрость человеческую и спутывает советы ее, так что народы сами неудержимо стремятся к своей погибели [4].

Но если и в языческом мире с тaкою очевидностью давала о себе знать высшая воля, все направлявшая к одной определенной цели, подчиняя ей частные цели отдельных народов, то тем понятнее становится, что эта же воля еще явственнее выступает в истории избранного народа. Идея избранности совершенно непонятна с точки зрения естественного разума, старающегося видеть в истории лишь процесс естественных сил и случайностей, простой необходимой эволюции. А между тем, история представляет нам действительный факт избранного народа, который, занимая совершенно особое положение в мире и даже среди своей собственной расы, будучи народом с обыденной мирской точки зрения совершенно незначительным, не создавшим ни собственной культуры, ни собственной философии, однако же в данный момент оказал на человечество такое влияние, пред которым бледнеет влияние величайших народов языческого миpa. В самом деле, на обыкновенный взгляд это совершенно странный народ. Он занимал ничтожнейший уголок на земном шаре, сторонился всех окружающих народов, враждовал даже с своими единоплеменниками, говорившими с ним на одном и том же язык (как моавитяне и др.), был предметом презрения и поношения у великих культурных народов, которые не иначе смотрели на него, как на народ злобный и человеконенавистный, ни к чему неспособный и преданный самым нелепым суевериям и гнусностям. Политически он (за исключением непродолжительного периода первых трех царей) был так слаб, что никогда не играл самостоятельно роли в международных отношениях, и всегда был лишь жалкой игрушкой в руках великих окружающих монархий, — буфером, за которым особенно любил укрываться хитрый фараон в борьбе с Ассиро-Вавилонией, подводя его под тe грозные удары, которые предназначались для самого Египта. Это был народ — как бы пасынок истории, забитый судьбою. Всемиpныe завоеватели, с презрением относясь к его ничтожеству, не удостаивали его даже своего высокомерного внимания, и мимоходом дав ему презрительный толчок с той или другой стороны, нисколько не заботились об устроении его судьбы, а напротив, когда оказывалось нужным устранить его совсем, они весь уводили его в плен, чтобы заселить им кaкиe-нибудь необработанные пустыри и потопить его в море других народностей. Римляне смотрели на иудеев как на отребье человечества, и не считая их пригодными даже быть полезными в качестве рабов, с презрением за самую ничтожную плату отпускали пленников, которых привел в Рим Помпей. Одним словом, народ, самое существование кoтopогo на обыденный взгляд было странной ошибкой истории, — вроде той ошибки, кaкyю иногда допускает и природа, создавая какие-нибудь во всех отношениях бесполезные и поэтому лишние виды живых существ (вроде мух или комаров). Так смотрит на него, да и не молжет иначе смотреть простая теория: эволюционизма, полагающая, что весь исторический процесс есть результат слепой необходимости. И однако жe, стоит только взглянуть с другой, высшей точки зрения, — с той точки зрения, по которой не только в истории нет ничего лишнего и бесцельного, но даже и волос с головы не падает напрасно, и то, что казалось странным и бесцельным, получает глубочайший, поразительно целесообразный смысл, озаряющий всю историю человечества. Идея избранности с этой точки зрения является логически необходимым явлением в истории. Ведь если человечество должно было достигнуть своей цели, именно высшего блага в смысл соединения с Богом, то оно во всяком случае должно было иметь среди себя зародыш, из которого логически мог развиться план спасения. Языческие народы, как отпавшие от Бога и забывшие Его, по влечению своих страстей и руководству своего извращенного разума, естественно имели тенденцию все дальше и дальше идти по тому же пути богоотчуждения и их разум уже не в состоянии был воссоздать себе потерянный положительный идеал высшего блага, и только отрицательным путем мог приводить к сознанию потребности в нем. Поэтому нужно было дать противовес этому греховному развитию, и он дан был именно в лице избранного народа, который будучи поставлен посреди его и имея положительный идеал в своих богооткровенных книгах, в своем божественном законе, мог всегда служить живым изобличением языческого заблуждения и, так сказать, светящим маяком, указывавшим нормальный путь исторического развития. Избранный народ, по удачному сравнению знаменитого мыслителя-богослова, был тем же в истории человечества, чем является совесть в жизни каждого отдельного человека, — именно скромным свидетелем истины среди заблуждения языческого миpa [5]. Как совесть внутри человека постоянно возвышает свой голос против нравственногo заблуждения, противопоставляя ему закон в качестве нормы развития, так и избранный нapoд должен был служить наглядным изобличителем тьмы языческого заблуждения, вследствие чего он и был предметом презрения и ненависти со стороны гордых язычников, невольно чувствовавших в нем безмолвного обличителя их неправды. Как такой, он был необходимым моментом в историческом воспитании человечества, и вся история его удивительно приспособлена к этой цели. В самом деле, самый уголок, обитаемый этим народом, был чудесно приспособлен к его исторической миссии. Палестина по своему географическому положению занимала как раз центральное место среди древнего цивилизованного мира, почти в буквальном смысле представляя собою пуп земной, и в ее горных ущельях и долинах народ мог жить в отчуждении от всего окружающего мира, хотя в то же время, когда настала пора для общения с этим миром, он лежал под рукою: тут же были и Египет с своею многовековою мудростью, и Ассиро-Вавилония с их великолепною культурою, и Финикия с ее кораблями, готовыми везти проповедников истинной веры хоть на край светa, и Греция с ее богатейшей наукой и философией. И вот поэтому, когда среди народов началось историческое движение к взаимообщению, то каждый из них волей или неволей, так или иначе должен был соприкасаться или сталкиваться с этим народом и по необходимости знакомиться с его жизнью и законом, с его царями и его духовными выразителями — пророками, которые уже рано начали распространять свою деятельность за пределы Палестины. Уже Илия и Елисей бывали в окружающих странах, а Иона своею проповедью потряс гордыню даже высокомерной Ниневии, пред которою трепетал мир. А когда языческий мир уже настолько изжил свои собственные начала, что начал чувствовать духовную пустоту, то избранный народ должен был громко возвестить пред ним сохраняемую им истину, и к этой проповеди миру приводили его самые неожиданные события, по-видимому, не имевшие никакой связи с проповеднической миссией. Конечно, великие ассиро-вавилонские воители, переселяя целиком покоренный ими презренный народ, не имели при этом в виду никаких высших целей, кроме целей своей политики и алчности; да и сам завоеванный народ видел в своем политическом пленении только гнев Божий за свои многочисленные прегрешения. Но в действительности все направлялось к высшей цели и чудесно содействовало ей. Настало время, когда языческие народы должны были ближе познакомиться с истинной религией, и как раз в это время грозные воители начали своей могучей рукой рассеивать избранный народ по разным странам, где он становился невольным миссионером своей веры. Со времени плена вавилонского избранный народ буквально становится народом всемирным, раскинувшим сеть своего миссионерства по всему цивилизованному миpy и имевшим доступ во все сферы жизни — от бедной хижины поселянина и ремесленника до гордых дворцов царей и кесарей. И так как повсюду уже начиналась чувствоваться томительная духовно-нравственная пустота, которая образовалась вследствие разрушения народных языческих верований со стороны беспощадной в своей критике философии, изобличившей все ничтожество так называемых богов, то народы с суеверным страхом начали прислушиваться к проповеди странного народа, веровавшего в кaкого-то единого, таинственного Бога. Когда гений Александра великого объединил восточные народы на почве греческого языка и культуры, то этим самым подготовил возможность того, что греческий перевод Библии мог сделаться доступным для всех тех, кто желал познакомиться с верою избранного народа в ее первоисточнике. И когда они ознакомились, то к изумлению своему нашли в его вере именно то, чего жаждала их собственная душа, — идею личного, бесконечно всемогущего, всеправедного и бесконечно любящего Бога, безграничное сердце которого способно обнять своею любовью весь мир. И еще более того. Древние народы, потеряв веру в своих богов, потеряли и веру в лучшее будущее. Они изнывали под томительною тяжестью нравственной пустоты и негодности, и самое мрачное отчаяние томило душу величайших мыслителей, которые наконец ни в чем не видели более спасения oт бедственности и пустоты земной жизни, как только в самоубийстве [6]. И понятно, что среди этой самоубийственной безотрадности истинно сладостным благовестием прозвучала проповедуемaя избранным народом идея, что мир еще не должен погибнуть, что скоро должен придти на землю сам Бог, чтобы освободить народы от тяготеющего на них ига греховности и всех их ввести в свое царство, где не будет уже больше ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, а будет одно великое братство, основанное на правде и любви. Вот почему с чудесною быстротою разнеслась по всей Римской империи, отмеченная даже римскими историками и поэтами, молва, что из ничтожной Иудеи восcтaнeт великий царь, пред которым повергнется в ничтожество caм кесарь. И тогда-то в ответ на напряженное ожидание народов — действительно явился Христос, Спаситель миpa, и Его явление было завершением всей истории древнего человечества.

Так закончился исторический процесс древнего миpa, который, несмотря на все уклонения от предназначенной ему цели, в конце концов в обеих своих половинах, стремившихся к совершенно разным целям и шедших по совершенно различным дорогам, пришел к одной и той же цели, которая именно и была целью человечества и целью Бога. Так-то дивны и неисповедимы пути Божии. Эволюционизм конечно может возразить на это, что весь изложенный процесс есть лишь субъективное пocтpoeниe разума, а не объективный план, и что пути Божии потому и называются неисповедимыми, что они недоступны исследованию конечного человеческого разума[7]. Ho возражение это основывается на полном недоразумении. И, конечно, пути Божии неисповедимы и никакая философия истории не в состоянии постигнуть всей глубины премудрости Промысла, часто действующего в истории по мотивам, скрытым от человека. Поразительный пример этого представляет история Иoвa, который при всей своей праведности пережил ряд страшных испытаний и бедствий, не имевших для себя никакого достаточного основания в глазах ни его самого, ни окружавших его людей, так что последние, теряясь в догадках о причине их, пришли к совершенно ложному убеждению, что Иов заслужил всю эту бедственность каким-нибудь тяжким тайным грехом. А между тем оказалось, что причина этой бедственности праведника лежала далеко за пределами логики человеческих событий, в тех высших сферах, где царствует вечная правда, сделавшая праведника средством торжества истины над исконной ложью [8] . И конечно, не будь открыто этой тайны, человеческая логика так и потерялась бы в безосновательных догадках. Но в том-то и дело, что Промысл, ведя человечество к определенной цели, не скрывает этого водительства, а напротив — имея дело с разумными, нравственно свободными существами, то и дело открывает им свою волю, давая ее уразуметь чрез голос совести, чрез особых великих посланников или великих людей, чрез поучительные испытания жизненного поприща. Никогда еще не было народа, который бы сознательно стремился ко злу или не старался уразуметь высшей воли из испытаний своей жизни. Поэтому история для каждого народа, как книга опыта, всегда служит источником практической назидательности и уразумения того, в чем заключается высшее благо для народа и высшая цель его назначения. Только на основании конечно истории римский поэт с такою поразительною меткостью охарактеризовал миссию римского народа, когда он сказал, что назначение его — «управлять народами» [9], и в этом смысле история была истинным откровением божественной воли для римского народа, что и нашло себе блистательное подтверждение в действительности. С такою же поразительною меткостью пророки определяли миссию избранного народа — «быть светом для народов» [10], и она также нашла себе оправдание в действительной судьбе этого народа. Если таким образом в истории каждого народа открывается высшая воля указывающая ту цель, к которой должен стремиться тот или другой народ, а следовательно определяется и план его исторического движения, то уже по простой логике выходит, что история всех народов вместе взятых может и должна служить проявлением или откровением высшей воли Промысла касательно цели стремления всего человечества, а сообразно с целью определяется и самый план. И план этот настолько ясен в своих общих чертах, что не даром же он сделался аксиомой в исторической науке, так что него не могут освободиться в своей исторической концепции даже такие умы, которые имеют явный интерес низвести весь вceмиpнo-исторический процесс на почву чисто естественного и, следовательно, случайного развития человечества (11). Если план, составляющий логический вывод из столь осязательных исторических фактов, есть построение субъективное, то в таком случае можно отчаяться за всякую вообще логику и по меньшей мере за возможность разграничения между тем, что субъективно и тем, что может быть названо объективным. И во всяком случае, эволюционизм даже в его урезанной форме, в какой он является в теории проф. Н. И. Кареева, отнюдь не обеспечивает большей объективности в воззрении на историю, хотя он и отказывается от возможности пострoeния кaкoго бы тo ни было исторического плана и даже не признает никаких исторических законов [12]. Для всякого непредубежденного разума, существовaниe в истории разумной всемогущей воли, все направляющей к определенной цели и повсюду проявляющей чудесную цель приспособленных средств к достижению предназначенных целей, имеет гораздо более реальное значение и следовательно отличается более объективным характером, чем предположение какого-то полусознательного тяготения всего бытия по пути прогресса — к достижению какого-то недостижимого равновесия сил [13].

 

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА:

[1]. Oeuvres de Bossuet, t. I, стр. 297.

[2]. Это раздвоение заметно даже у Сократа и Платона. См. о них у Laurent, La Grece (Histoire du droit, t.II).

[3]. См. W. Smith, History of Greece, p. 522.

[4]. Oeuvres de Bossuet, p. 297. Discours, ч. III, гл. VIII.

[5]. Martensen, Die christliche Dogmatik, Berlin, 1856, стр. 213, § 121. Ср. нашу «Библейскую историю при свете новейших исследований и открытий», Т. II, стр. 676.

[6]. Плиний Младший писал: «Из всех благ, данных человеку природой, нет лучше благовременной смерти; а еще лучше то, что каждый может сам причинить ее себе» (idque in ea optimum, quod illam sibi quisque praestare poterit). Hist. Nat. XXVIII, 2.

[7]. Такое именно возражение против построения плана истории с точки зрения Промысла выставляет проф. Н.И. Кареев в своих «Основных вопросах философии истории», т. I, стр. 484.

[8]. См. нашу «Библейскую историю при свете новейших исследований и открытий», Т. I, стр. 139.

[9]. Tu regere imperio populos, Romane, memento,

Haec tibi erunt artes!

(Помни, римлянин, что властвовать над народами, —

Вот твое искусство!).

Изречение Вергилия.

[10]. Исайя, XLII, 6; XLIX, 6.

[11]. Например, даже Ренан в своей Histoire du peuple Israel в исторической концепции роли израильского народа весьма бдизко соприкасается с Боссюэтом, великим выразителем идеи промыслительного домостроительства в истории человечества. См. введение в I томе.

[12]. Н.И. Кареев, «Основные вопросы философии истории», т. I, стр. 205 и сл.

[13]. История и философское значение идеи прогресса, статья проф. Н.И. Кареева, «Северный Вестник», декабрь, 1891 г., стр. 65.


 «Мои конспекты: История церкви, патрология, богословие...»